Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

И по разбросанной в покоях одежде было понятно – это еще хорошо, что ушел обутым. Вся верхняя одежда – широкий теплый плащ, плотная верхняя рубашка, вышитая серебром лейне и все прочее, что положено нацепить на себя всякому по такой погоде – в беспорядке валялось на ложе. Так и ушел, в чем по тем покоям слонялся – охотничьи штаны да тонкая льняная рубаха.

– О-о-о боги, это же натуральное самоубийство! – застонал правитель, когда ему доложили о происшествии.

– Конечно. Но… мы ничего не сможем сделать. Он так или иначе сделал бы что-то подобное. А так есть хотя бы небольшой шанс, что он не только выживет – но и наконец перестанет так старательно убивать себя выпивкой. А именно этим лорд Нэйт все это время и занимался – поверьте, это видно сразу, по крайней мере мне, – советник Ллерн покачал головой. Он был бессилен помочь сейчас государю, и его это тоже угнетало.

Кинн брел в белом крутящемся мареве. Дороги не было видно – вообще было ни лешего не видно, даже собственные руки надо было подносить к лицу, чтобы рассмотреть хорошенько. Снег облеплял, набивался за шиворот, забивался в волосы и мгновенно таял на горячей коже, вымачивая одежду. Ветер – не особенно холодный, но очень сильный – пробирал насквозь.

Он упрямо брел. Сил не было – внутри, в душе не было. Но он все равно заставлял себя переставлять ноги, держаться, борясь с ветром, и идти неведомо куда. Может, туда, где закончится этот обморочный бред, в который превратилась одним махом его жизнь.

Это только сначала казалось – страшно шагнуть за порог. А когда с размаху бросаешь самого себя в это белое, холодное, кружащее, не знающее ни радости, ни жалости марево – страх пропадает. Сливаешься, растворяешься в этом снежном молоке… жалко, что не до конца, что нельзя рассыпаться снежным вихрем и умчаться прочь от самого себя. Еще бы пропала точно так же горечь, переполнившая до самых краев! Может, если подольше остаться в метели – то уйдет и она? Как уходит тепло из тела, хотя бы и вместе с жизнью?

Но боги почему-то создали элро очень сильными и крепкими телесно. Вынуть жизнь из столь совершенной оболочки было непросто, к несчастью, Кинн это отлично знал.

Стены города остались далеко позади – видно их перестало быть почти сразу, но все равно Кинн шел, пока вязнущие в неглубоком, но липком и мокром снегу ноги не начали подкашиваться. Сил уходило больше всего на борьбу с хлещущим ветром, но он шел – падал, выл по-звериному в невидимое и, казалось, несуществующее больше небо, разбивал руки о камни, обрушивая на безучастную землю бессмысленные удары – поднимался и шел снова.

Это все самообман; ему не становилось легче, ни на секунду – ни от крепкой выпивки, ни от страшной кровавой «мертвой лозы», ни от холода и боли – но оно хотя бы на какое-то время отвлекало.

Несколько часов Кинн шел, потом бессильно бесновался, раздирая зубами собственные запястья, выкрикивая проклятья в ревущую белую мглу и призывая Дикую Охоту наконец-то прекратить его бессмысленное существование вместе с его злосчастными невыполненными – и невыполнимыми клятвами.

Но Охота почему-то брезговала клятвопреступником и его раскаянием – Кинн был уверен, что Свита Кровавого Солнца ходила кругами и издевательски посмеивалась.

Наконец он упал на колени, стукнулся лбом в остывшую землю и бессильно обмяк. Могучие плечи дернулись, Кинн глухо, сдавленно застонал.

В следующий момент ему показалось, что в бок под ребра врезался носок тяжелого горного сапога – точно такого, как у него самого. Всю правую сторону тела – куда пришелся удар – обожгло лютым холодом, а из легких разом выбило весь воздух. Ударом Нэйта опрокинуло на спину. Кинн бешено заозирался, приподнимаясь на локте. Никого.

Попробовал встать, шипя от боли и хватая ртом холодный воздух – но налетевший порыв ветра оказался такой силы, что его буквально протащило по земле, как кутенка.

– Ах ты ж дерьмо кабанье! Паршивец! – чуть ли не над самым ухом еле как, наконец, вставшего на ноги Кинна раздался рычащий гневный голос, до жути знакомый.

Кинн моментально развернулся – но никого снова не увидел. Один он был в этом бешеном мареве – только вот голос по-прежнему никуда не девался, разразившись длинной тирадой витиеватых ругательств, на чем свет стоит понося его, Кинна Нэйт-Ардэйха, за слабоволие и уныние. Голос мог бы еще страшнее ругать и проклинать – но один только звук его зажег в истрепанном метелью элро безумную надежду.

– Это что, я наконец-то мертв? Охота все-таки взяла мою бессмысленную жизнь? Наконе…

Договорить ему не дали.

– Идиот самолюбивый, поганец, когда ты научишься думать о ком-то, кроме себя? – братний голос (конечно, он это! Кинн узнал бы его и после полной чаши «Мертвой Лозы»! ) наполнился еще более гневными интонациями, и некто невидимый наотмашь хлестнул Кинна по лицу. Тот снова не удержался на ногах, но упасть ему не дали, схватив за шиворот и мало что не приподняв над землей.

– Не получил сразу все, что хотел – и тут же в сопли? Как малолетний избалованный дурачок? Кто тебе сказал, что данные клятвы выполнять легко и просто? И ты пробовал вообще пользоваться головой не только ради ношения шапки или распития всего, что горит? Позор, позор на весь клан! Как ты вообще посмел… вот это все?! КАК? Отвечай, сын трусливой шавки!

– Я тебя не вижу. А я не могу отвечать тому, кого не вижу, – прошептал, зажмурившись, Кинн.

Ему на самом деле стало исключительно жутко.

– Так глаза открой, придурок, – стальная рука, сжимающая ворот, разжалась, а голос смягчился. – Позер. Бэйрина кошка тебя заешь, позер, всегда такой был же.

Кинн открыл глаза.

Перед ним стоял его побратим. Уаллэ. Он не обознался.

Снеговая белизна кожи, холодное серебро взгляда, черные, что непроглядная ночь, одежды – только вышивка по краю плаща – белое и серебряное, да редкие алые росчерки. И фибула, держащая плащ на плече – черненый металл, изогнувшийся колючими листьями травы-волчеца.

А за спиной Уаллэна мнет снег неподкованными копытами черный конь с белой стрелкой на носу – глаза алым отблескивают; конь всхрапывает, нервничает, скалится – и то ли мерещится, то ли и в самом деле клыки у коня волчьи.

Уаллэ, не глядя, протягивает руку и ловит жеребца под уздцы – нервная тварь мигом успокаивается. Стоит лорд Ардэйх напротив, точно не над пеплом его костра сам Кинн рыдал несколько дюжин дней назад. Хмурится. Рукой правой потряхивает – затянутой в черную кожу, с кольцом прямо поверх перчатки, а в кольце синий мутный дикий кристалл кровью испачкан – то-то так скулу зверски саднит, думает Кинн.

Кинн очень медленно садится прямо на землю, скрестив под собой ноги – его начала колотить крупная дрожь.

– Ты….

– Я, кто же еще. Не смотри так, Кинн. Я мертв, это правда, это неотменяемо. Но ты видишь теперь сам – по ту сторону тумана не завершается дорога, ничья. Но даже что я мертв – мне не помешает удавить тебя за то, что от тебя до сих пор разит травами «Мертвой Лозы». За это – в первую очередь! Ты хоть знаешь, насколько эта мерзость выжигает душу?

– Я… нет. Я хотел умереть, брат. Потому что…

– Да тем, кто этой отравой пропитался, за гранью одна дорога – в тело зверя. Не на новое рождение в новом теле, похожем на прежнее – а до окончания мира быть неразумной тварью. Мне нет смысла врать. Мы все возвращаемся когда-нибудь – кроме тех, кто нашел забвение в чужой крови и ядовитых травах. Понятно?

– Понятно, – Кинн покаянно опускает взгляд, но тут же снова вскидывается. – Но почему ты пришел?

– Что же удивляешься – сам звал Охоту, а теперь смотришь этак… удивленно! – скупая ухмылка на миг касается бледных губ Уаллэ.

– О боги, – Кинн отводит взгляд. В том взгляде нет ни капли страха за себя, только бесконечная боль. – Так это правда, что всем фэйрэ только одна судьба…? Вечное скитание с Охотой?

– Правда – но это не плохая новость, – голос Уаллэ спокоен, и интонации в нем совсем живые, настоящие. Прежние. – Это… справедливо. Я в свое время выбрал сам. Но ты, Кинн Нэйт-Ардэйх, слушай меня внимательно – ты останешься здесь, по эту сторону грани. У тебя другая судьба. Я тебя не освобождал от клятвы, понял? Ты ее исполнишь – сам, лично приведешь